Статистика
Онлайн всего: 6 Гостей: 6 Пользователей: 0
|
Краткие содержания произведений. Підручники, посібники.
Лермонтов М.Ю. / Тамбовская казначейша
| Это при царе Алексее Михаиловиче в степные сии края ссылали бродяг
да фальшивомонетчиков, а как погубернаторствовал на опальной Тамбовщине
Гаврила Державин, в ту пору полуопальный, приосанился Тамбов, на многих
картах имперских кружком отметился и мостовыми обзавелся. Полвека
минуло, а не окривели три главные улицы, певцом Фелицы спрямленные, и
будочники, как и при нем, в будках торчат, и трактиры, с нумерами,
благоденствуют: один «Московский», а другой — «Берлин». Одна беда —
скука: невесты в избытке, в женихах — недостача. А ежели кого и
просватают, как раскрасавицу Авдотью Николавну — за господина
Бобковского, казначея, — так разве ж везение это? Лыс благоверный, стар
да угрюм, и тот еще черт: картежник — и преудачлив. Играет — и
по-крупному — в собственном доме, колоды, по слухам, крапленые, со всех
уездов понтеры к Бобковским слетаются, иные — на хозяйку заглядываются:
«прелакомый кусок»! Флирту «вприглядку» казначей не препятствует, за
женой — в оба следит, ревнив, да сам же ее и учит, «как бросить вздох
иль томный взгляд»; чем крепче, дескать, «влюбчивый понтер» втюрится,
тем скорее проиграется. Скуп между тем несносно! С юных лет при казне
состоит, а жену «довольно просто» содержит: ни чепцов тебе из Москвы, ни
шляпок из Петербурга. Но казначейша, душенька, и в самостроке
тамбовском чудо как хороша, и на судьбу, похоже, не ропщет: ступает
плавно, держится гордо и смотрит спокойно. Даже известие чрезвычайное,
весь «круг дворянский» всполошившее — «полк-де, уланский, в Тамбове
зимовать будет», — сердечного покоя «красавицы в осьмнадцать лет» не
нарушает. Даже и вступление в славный городок жданно-желанных улан не
подымет ленивицу с жарких перин. На весь Тамбов полковая музыка гремит,
кони вороные ржут, девы губернские к пыльным окнам прилипли, а у Авдотьи
Николаевы — «час лучший утреннего сна». Кузина мадам Бобковской, тоже,
заметим, замужняя, — от страсти нездешней к красавцу улану горит-пылает;
чуть свет прилетела, сорокой трещит: и конь у него что картинка!..
Жаль, что всего лишь корнет... Казначейша сестрицыной тайне тихо
сочувствует, очей незабудковых от вечной канвы не подымая... Однако ж и
Дунечка — не Диана, крепилась-крепилась, не устояла. Муж, как
почаевничали, — в присутствие, а жена с рукодельем — к окошку, да как
раз к тому самому, что на трактир «Московский» выходит. Глядит — и — о,
Господи! — «окно в окно» с ее опочивальней — улан, мужчина и без...
Нет-нет, улан, то бишь штаб-ротмистр Гарин, вполне одет. И даже приодет:
архалук персидский, ермолка цвета спелой вишни «с каймой и кистью
золотой», и чубук особенный — узорный, бисерный. Хоть живописцу позируй.
Но — увы! У тамбовчанок, а тем паче хорошеньких, свои, тамбовские, о
приличиях понятия. Мужчина в нумерах — и без мундира?! Какой позор и
срам! Окошко — стук! — захлопывается, занавесочка опускается. Впрочем,
улан доволен: начало есть! Мужчина он холостой, вольный, свет
повидавший, не волокита, но и не промах, в женских душах не хуже, чем в
лошадях, разбирается. И прав оказывается: дня через два бело-розовая
казначейша опять появляется в окне, на этот раз «в заботливом наряде».
Гарин же, чтобы проучить провинциалочку, встает — и едет со двора, и до
утра не возвращается. И так — три дня подряд. И представьте — не
взбрыкнула кобылка, хоть и с норовом, — наоборот, присмирела, а
вскорости и осмелела. Крутят наши герои роман вприглядку да через улицу,
пока Тамбов почивает, а казначей в казначействе с казенной суммой живет
как с собственной казной! Время меж тем течет-утекает, Дуне амурных
посиделок у окошка вроде как и достаточно, да Гарину уж очень не
терпится — не ска- зонный же он персонаж, чтобы молча вздыхать, — «пора к
развязке». Наконец посчастливилось. На именинных торжествах у
губернского предводителя улана и казначейшу ничего не подозревающие
хозяева усаживают рядышком за обеденным столом. И уж тут-то
штаб-ротмистр не теряется, благо на балконе вовсю наяривают полковые
трубачи, а соседи по столу отчаянно гремят ножами-вилками-тарелками.
Дуня в немом восторге, а все-таки в обмен на страстное признание обещает
лишь нежную дружбу (таков обычай деревенский). Нежной дружбой улан наш
сыт по горло, да и какой настоящий мужчина обращает внимание на женский
лепет? Особенно ежели видит, что сердце красавицы колотится-трепещет,
плененное и взором его могучим, и пылом зрелым, тридцатилетним, и
мягкими кудрями. Кое-как скоротав ночь, утречком, еле дождавшись, пока
старый ревнивый муж отъедет в присутствие, штаб-ротмистр заявляется к
Бобковским. Слуги дрыхнут. Авдотья Николавна еще у себя, в спальне. А
что делает жена, когда мужа нет дома? Не одеваясь и не причесываясь, в
«шлафоре», сном беспокойным (уланы... сабли... шпоры) измятом, берется
душенька за рукоделие и предается мечтам. Сие приятное занятие прерывает
Гарин, распахивает дверь и с места в карьер — по-улански — изъясняет
ситуацию: либо Дуня отдается ему здесь и сейчас, либо он — и тоже здесь и
сейчас — «умрет от пистолета», то есть застрелится на глазах у
жестокой. Растерявшаяся поначалу (Гарин совсем было поверил: «через
минуту для него любви наступит торжество»), Авдотья Николавна вдруг
вспыхивает от стыда и отталкивает нетерпеливца: ступайте, дескать, вон, а
не то кликну слуг! Сообразив, что это не притворство, а упорство, и
тамбовскую твердыню наскоком-приступом не возьмешь, улан — о верх всех
унижений! — опускается на колени и уже не требует, не угрожает — «молит
жалобно». И кто знает, может, и сжалилась бы Дуня над бедолагой, да
дверь опять распахивается настежь: казначей! Сумрачно взглянув друг
другу в глаза, соперники расходятся, не проронив ни слова. Вернувшись к
себе в нумер, штаб-ротмистр срочно снаряжает пули и пистолет. Как бы не
так! Вместо приличного вызова на дуэль казначей присылает обидчику
неприличное приглашение «на вистик». Гарин в раздумье: нет ли здесь
какого подвоха? Но наступает вечер, и, глянув в окно, он видит, что у
соседа и впрямь гости: «дом полон, что за освещенье!» Встречает улана
сама хозяйка — холодно, как чужого, об утренней сцене ни слова.
Обескураженный, Гарин проходит дальше, в кабинет, где его ждет еще один
сюрприз: казначей — сама любезность, потчует обидчика вареньем,
собственноручно подносит шампанское. Игра между тем набирает обороты, из
благоразумной становится азартной. Проигравшие бледны, рвут карты,
кричат, счастливцы же звонко чокаются стаканами, а казначей-банкомет
мрачнее тучи: впервые в жизни удача выскальзывает из рук, и,
взбесившись, он спускает все, дочиста: собственный дом и «все, что в нем
или при нем» (мебель, коляску, лошадей, хомуты и даже Дунечкины
сережки). Время, однако, позднее, свечи догорают, скоро и светать
начнет, понтеры выдохлись — не разойтись ли по домам? — да и
проигравшийся банкомет в трансе. Пора, пора закругляться! И вдруг
казначей, словно очнувшись, просит игроков не расходиться и позволить
ему еще одну, последнюю «талью», чтоб отыграть именье — «иль проиграть
уж и жену». Понтеры в ужасе — какое злодейство! — один лишь Гарин
принимает злодейское условье. Авдотья Николавна, забившись в кресло, ни
жива ни мертва, но собравшимся не до переживаний несчастной красавицы,
ведь идет нешуточная битва. Улан играет отчаянно, и судьба, посмеявшись
напоследок, окончательно отворачивается от старика Бобковского — «жребий
выпал ;...; час настал». В тишине, ни единого слова не произнося,
«медленно и плавно» подходит к игорному столу проигранная казначейша —
ни слез, ни истерики, ни упреков! Молча смотрит на мужа и молча бросает
ему в лицо свое венчальное кольцо. И — в обморок. Улан, не будь дурак,
не мешкая, хватает выигрыш в охапку и отправляется восвояси, благо нести
недалеко, да и не тянет ноша, ежели своя. А что потом, спросите? А
ничего. С недельку посудачили, девы губернские улана осудили, казначей
попробовал найти защитников и, кажется, нашел нескольких, но ни дуэли,
ни доброй ссоры за сим не последовало. Тамбов, милостивые государи, это
Тамбов. В Тамбове все спокойно. |
| Категория: Л | Добавил: freelib (25.03.2010)
|
| Просмотров: 149
| Рейтинг: 0.0/0 |
|
