Статистика
Онлайн всего: 21 Гостей: 20 Пользователей: 1 Blacklady
|
Краткие содержания произведений. Підручники, посібники.
Астафьев В.П. / Игра 2
Я свалился с яра, переполошив береговушек в дырках, и рванул удочку.
Попался окунь. Потом ерш. Подошла рыба, начался клев. Мы наживляли
червяков, закидывали.
- Не перешагивай через удилище! — суеверно орал Санька на совсем
ошалевших от восторга малышей и таскал, таскал рыбешек. Парнишонки
надевали их на ивовый прут, опускали в воду и кричали друг на дружку:
"Кому говорено — не пересекай удочку?!"
Вдруг за ближним каменным бычком защелкали по дну кованые шесты,
из-за мыса показалась лодка. Трое мужиков разом выбрасывали из воды
шесты. Сверкнув отшлифованными наконечниками, шесты разом падали в воду,
и лодка, зарывшись по обводы в реку, рвалась вперед, откидывая на
стороны волны. Взмах шестов, перекидка рук, толчок — лодка вспрыгнула
носом, ходко подалась вперед. Она ближе, ближе. Вот уж кормовой двинул
шестом, и лодка кивнула в сторону от наших удочек. И тут я увидел
сидящего на беседке еще одного человека. Полушалок на голове, концы его
пропущены под мышки и крест-накрест завязаны на спине. Под полушалком
крашенная в бордовый цвет кофта. Вынималась эта кофта из сундука по
большим праздникам и по случаю поездки в город.
Я рванул от удочек к яру, подпрыгнул, ухватился за траву,
засунув большой палец ноги в норку. Подлетела береговушка, тюкнула меня
по голове, я с перепугу упал на комья глины, подскочил и бежать по
берегу, прочь от лодки.
- Ты куда! Стой! Стой, говорю! — кричала бабушка.
Я мчался во весь дух.
- Я-а-авишша, я-авишша домой, мошенник!
Мужики поддали жару.
- Держи его! — крикнули из лодки, и я не заметил, как оказался
на верхнем конце села, куда и одышка, всегда меня мучающая, девалась! Я
долго отдыхивался и скоро обнаружил — подступает вечер — волей-неволей
надо возвращаться домой. Но я не хотел домой и на всякий случай подался к
двоюродному братишке Кеше, дяди Ваниному сыну, жившему здесь, на
верхнем краю села.
Мне повезло. Возле дяди Ваниного дома играли в лапту. Я ввязался
в игру и пробегал до темноты. Появилась тетя Феня, Кешкина мать, и
спросила меня:
- Ты почему домой не идешь? Бабушка потеряет тебя.
- Не-е, — ответил я как можно беспечнее. — Она в город уплыла.
Может, ночует там.
Тетя Феня предложила мне поесть, и я с радостью смолотил все,
что она мне дала, тонкошеий Кеша попил вареного молока, и мать ему
сказала с укором:
- Все на молочке да на молочке. Гляди вон, как ест парнишка,
оттого и крепок, как гриб боровик. — Мне поглянулась тети Фенина
похвала, и я уже тихо надеяться стал, что она меня и ночевать оставит.
Но тетя Феня порасспрашивала, порасспрашивала меня обо всем,
после чего взяла за руку и отвела домой.
В нашей избе уже не было свету. Тетя Феня постучала к окно. "Не
заперто!" — крикнула бабушка. Мы вошли в темный и тихий дом, где только и
слышалось многокрылое постукивание бабочек да жужжание бьющихся о
стекло мух.
Тетя Феня оттеснила меня в сени, втолкнула в пристроенную к
сеням кладовку. Там была налажена постель из половиков и старого седла в
головах — на случай, если днем кого-то сморит жара и ему захочется
отдохнуть в холодке.
Я зарылся в половик, притих, слушая.
Тетя Феня и бабушка о чем-то разговаривали в избе, но о чем — не
разобрать. В кладовке пахло отрубями, пылью и сухой травой, натыканной
во все щели и под потолком. Трава эта все чего-то пощелкивала да
потрескивала. Тоскливо было в кладовке. Темень была густа, шероховата,
заполненная запахами и тайной жизнью. Под полом одиноко и робко
скреблась мышь, голодающая из-за кота. И все потрескивали сухие травы да
цветы под потолком, открывали коробочки, сорили во тьму семечки, два
или три запутались в моих полосах, но я их не вытаскивал, страшась
шевельнуться.
На селе утверждалась тишина, прохлада и ночная жизнь. Убитые
дневною жарою собаки приходили в себя, вылазили из-под сеней, крылец, из
конур и пробовали голоса. У моста, что положен через Фокинскую речку,
пиликала гармошка. На мосту у нас собирается молодежь, пляшет там, поет,
пугает припозднившихся ребятишек и стеснительных девчонок.
У дяди Левонтия спешно рубили дрова. Должно быть, хозяин принес
чего-то на варево. У кого-то левонтьевские "сбодали" жердь? Скорей всего
у нас. Есть им время промышлять в такую пору дрова далеко…
Ушла тетя Феня, плотно прикрыла дверь в сенках. Воровато
прошмыгнул ко крыльцу кот. Под полом стихла мышь. Стало совсем темно и
одиноко. В избе не скрипели половицы, не ходила бабушка. Устала. Не
ближний путь в город-то! Восемнадцать верст, да с котомкой. Мне
казалось, что, если я буду жалеть бабушку, думать про нее хорошо, она об
этом догадается и все мне простит. Придет и простит. Ну разок и
щелкнет, так что за беда! За такое дело и не разок можно…
Однако бабушка не приходила. Мне сделалось холодно. Я свернулся
калачиком и дышал себе на грудь, думая про бабушку и про все жалостное.
Когда утонула мама, бабушка не уходила с берега, ни унести, ни
уговорить её всем миром не могли. Она все кликала и звала маму, бросала в
реку крошки хлебушка, серебрушки, лоскутки, вырывала из головы волосы,
завязывала их вокруг пальца и пускала по течению, надеясь задобрить
реку, умилостивить Господа.
Лишь на шестые сутки бабушку, распустившуюся телом, почти
волоком утащили домой. Она, словно пьяная, бредово что-то бормотала,
руки и голова её почти доставали землю, волосья на голове расплетались,
висели над лицом, цеплялись за все и оставались клочьями на бурьянe. на
жердях и на заплотах.
Бабушка упала среди избы на голый пол, раскинув руки, и так вот
спала, не раздетая, в скоробленных опорках, словно плыла куда-то, не
издавая ни шороха, ни звука, и доплыть не могла. В доме говорили
шепотом, ходили ца цыпочках, боязно наклонялись над бабушкой, думая, что
она умерла. Но из глубины бабушкиного нутра, через стиснутые зубы шел
непрерывный стон, словно бы придавило что-то или кого-то там, в бабушке,
и оно мучилось от неотпускающей, жгучей боли.
Очнулась бабушка ото сна сразу, огляделась, будто после
обморока, и стала подбирать волосы, сплетать их в косу, держа тряпочку
для завязки косы в зубах. Деловито и просто не сказала, а выдохнула она
из себя: "Нет, не дозваться мне Лиденьку, не дозваться. Не отдает её
река. Близко где-то, совсем близко держит, но не отдает и не
показывает…"
А мама и была близко. Ее затянуло под сплавную бону против избы
Вассы Вахрамеевны, она зацепилась косой за перевязь бон и моталась,
моталась там до тех пор, пока не отопрели волосы и не оторвало косу. Так
они и мучились: мама в воде, бабушка на берегу, мучились страшной мукой
неизвестно за чьи тяжкие грехи…
Бабушка узнала и рассказала мне, когда я подрос, что в маленькую
долбленую лодку набилось восемь человек отчаянных овсянских баб и один
мужик на корме — наш Кольча-младший. Бабы все с торгом, в основном с
ягодой — земляникой, и, когда лодка опрокинулась, по воде, ширясь,
понеслась красная яркая полоса, и сплавщики с катера, спасавшие людей,
закричали: "Кровь! Кровь! Разбило о бону кого-то…" Но по реке плыла
земляника. У мамы тоже была кринка земляники, и алой струйкой слилась
она с красной полосой. Может, и мамина кровь от удара головой о бону
была там, текла и вилась вместе с земляникой по воде, да кто ж узнает,
кто отличит в панике, в суете и криках красное от красного?
Проснулся я от солнечного луча, просочившегося в мутное окошко
кладовки и ткнувшегося мне в глаза. В луче мошкой мельтешила пыль.
Откуда-то наносило заимкой, пашнею. Я огляделся, и сердце мое радостно
подпрыгнуло: на меня был накинут дедушкин старенький полушубок. Дедушка
приехал ночью. Красота! На кухне бабушка кому-то обстоятельно
рассказывала:
- …Культурная дамочка, в шляпке. "Я эти вот ягодки все куплю".
Пожалуйста, милости прошу. Ягодки-то, говорю, сиротинка горемышный
собирал…
Тут я провалился сквозь землю вместе с бабушкой и уже не мог и
не желал разбирать, что говорила она дальше, потому что закрылся
полушубком, забился в него, чтобы скорее помереть. Но сделалось жарко,
глухо, стало нечем дышать, и я открылся.
- Своих вечно потачил! — гремела бабушка. — Теперь этого! А он
уж мошенничат! Че потом из него будет? Жиган будет! Вечный арестант! Я
вот еще левонтьевских, пятнай их, в оборот возьму! Это ихняя грамота!..
Убрался дед во двор, от греха подальше, чего-то тюкает под
навесом. Бабушка долго одна не может, ей надо кому-то рассказывать о
происшествии либо разносить вдребезги мошенника, стало быть, меня, и она
тихонько прошла по сеням, приоткрыла дверь в кладовку. Я едва успел
крепко-накрепко сомкнуть глаза.
- Не спишь ведь, не спишь! Все-о вижу!
Но я не сдавался. Забежала в дом тетка Авдотья, спросила, как
"тета" сплавала в город. Бабушка сказала, что "сплавала, слава Тебе,
Господи, ягоденки продала сходно", и тут же принялась повествовать:
- Мой-то! Малой-то! Чего утворил!.. Послушай-ко, послушай-ко,
девка!
В это утро к нам приходило много людей, и всех бабушка
задерживала, чтоб поведать: "А мой-то! Малой-то!" И это ей нисколько не
мешало исполнять домашние дела — она носилась взад-вперед, доила корову,
выгоняла её к пастуху, вытряхивала половики, делала разные свои дела и
всякий раз, пробегая мимо дверей кладовки, не забывала напомнить:
- Не спишь ведь, не спишь! Я все-о вижу!
Но я твердо верил: управится по дому и уйдет. Не вытерпит, чтобы
не поделиться новостями, почерпнутыми в городе, и узнать те новости,
которые свершились без нее на селе. И каждому встречному и поперечному
бабушка с большой охотой будет твердить: "А мой-то! Малой-то!"
В кладовку завернул дедушка, вытянул из-под меня кожаные вожжи и
подмигнул:
"Ничего, дескать, терпи и не робей!", да еще и по голове меня
погладил. Я заширкал носом и так долго копившиеся слезы ягодой, крупной
земляникой, пятнай её, сыпанули из моих глаз, и не было им никакого
удержу.
- Ну, што ты, што ты? — успокаивал меня дед, обирая большой
рукой слезы с моего лица. — Чего голоднай-то лежишь? Попроси прошшенья…
Ступай, ступай, — легонько подтолкнул меня дед в спину.
Придерживая одной рукой штаны, прижав другую локтем к глазам, я
ступил в избу и завел:
- Я больше… Я больше… Я больше… — и ничего не мог дальше
сказать.
- Ладно уж, умывайся да садись трескать! — все еще непримиримо,
но уже без грозы, без громов оборвала меня бабушка. Я покорно умылся,
долго возил по лицу сырым рукотерником и вспомнил, что ленивые люди, по
заверению бабушки, всегда сырым утираются, потому что всех позднее
встают. Надо было двигаться к столу, садиться, глядеть на людей. Ах ты
Господи! Да чтобы я еще хоть раз сплутовал! Да я…
Содрогаясь от все еще не прошедших всхлипов, я прилепился к
столу. Дед возился на кухне, сматывал на руку старую, совсем, понимал я,
ненужную ему веревку, чего-то доставал с полатей, вынул из-под
курятника топор, попробовал пальцем острие. Он ищет и находит заделье,
чтоб только не оставлять горемычного внука один на один с "генералом" —
так он в сердцах или в насмешку называет бабушку. Чувствуя незримую, но
надежную поддержку деда, я взял со стола краюху и стал есть её
всухомятку. Бабушка одним махом плеснула молоко, со стуком поставила
посудину передо мной и подбоченилась:
- Брюхо болит, на краюху глядит! Эшь ведь какой смирененькай!
Эшь ведь какой тихонькай! И молочка не попросит!..
Дед мне подморгнул — терпи. Я и без него знал: Боже упаси сейчас
перечить бабушке, сделать чего не по её усмотрению. Она должна
разрядиться и должна высказать все, что у нее на сердце накопилось, душу
отвести и успокоить должна. И срамила же меня бабушка! И обличала же!
Только теперь, поняв до конца, в какую бездонную пропасть ввергло меня
плутовство и на какую "кривую дорожку" оно меня еще уведет, коли я так
рано взялся шаромыжничать, коли за лихим людом потянулся на разбой, я уж
заревел, не просто раскаиваясь, а испугавшись, что пропал, что ни
прощенья, ни возврата нету…
Даже дед не выдержал бабушкиных речей и моего полного раскаянья.
Ушел. Ушел, скрылся, задымив цигаркой, дескать, мне тут ни помочь, ни
совладать, Бог пособляй тебе, внучек…
Бабушка устала, выдохлась, а может, и почуяла, что уж того она,
лишковато все ж меня громила.
Было покойно в избе, однако все еще тяжело. Не зная, что делать,
как дальше жить, я разглаживал заплатку на штанах, вытягивал из нее
нитки. А когда поднял голову, увидел перед собой…
Я зажмурился и снова открыл глаза. Еще раз зажмурился, еще раз
открыл. По скобленому кухонному столу, будто по огромной земле, с
пашнями, лугами и дорогами, на розовых копытцах, скакал белый конь с
розовой гривой.
- Бери, бери, че смотришь? Глядишь, зато еще когда омманешь
баушку…
Сколько лет с тех пор прошло! Сколько событий минуло. Нет в
живых дедушки, нет и бабушки, да и моя жизнь клонится к закату, а я все
не могу забыть бабушкиного пряника — того дивного коня с розовой гривой. |
| Категория: А | Добавил: freelib (20.02.2010)
|
| Просмотров: 236
| Рейтинг: 0.0/0 |
|
