Лондон, середина XVI столетия. В один и тот же день рождаются два мальчика — Том, сын вора Джона Кенти, ютящегося в вонючем тупике Двор Отбросов, и Эдуард, наследник короля Генриха Восьмого. Эдуарда ждет вся Англия, Том не очень-то нужен даже собственной семье, где только отец-вор и мать-нищенка имеют что-то вроде кровати; к услугам остальных — злобной бабки и сестер-двойняшек — лишь несколько охапок соломы и обрывки двух-трех одеял.

Середина прошлого столетия, городок с претенциозным названием Санкт-Петербург… Америка, где ни фабрик, ни железных дорог, ни классовой борьбы, а вместо этого среди домиков с огородами бродят куры… Благочестивая провинция, где тетя Полли, в одиночку воспитывающая Тома Сойера, не берется за розгу, не подкрепив свою хрупкую строгость текстом из священного писания… Требовательная провинция, где дети даже во время каникул продолжают зубрить стихи из Библии в воскресной школе… Небогатая провинция, где незнакомый мальчик, в будний день прогуливающийся в башмаках, выглядит нахальным щеголем, которого Том конечно же не может не проучить. Здесь очень заманчиво бывает удрать из школы и выкупаться в Миссисипи, несмотря на предусмотрительно пришитый тетей Полли воротник рубашки, и если бы не примерный тихоня Сид — сводный брат, углядевший-таки, что нитка на вороте переменила цвет, все вообще было бы шито-крыто.

Итак, Гек возвращается к доброй вдове Дуглас. Вдова встречает его со слезами и называет заблудшей овечкой — но это, конечно, не со зла. И снова жизнь по звонку, даже за столом полагается сначала

что-то побормотать над едой. Хотя кормят неплохо, жаль только, каждая вещь варится отдельно: то ли дело объедки, когда их перемешаешь хорошенько — не в пример легче проскакивают. Особенно изводит Гека сестра вдовы мисс Уотсон — старая дева в очках: и ноги не клади на стул, и не зевай, и не потягивайся, да еще пугает преисподней! Нет, уж лучше в преисподней с Томом Сойером, чем в раю с такой компанией. Впрочем, человек ко всему привыкает, даже к школе: учительская порка здорово подбадривала Гека — он уже и читал, и писал понемногу, и даже выучил таблицу умножения до шестью семь тридцать пять.

Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте,
На левом,
При жестоком налете.

Я не слышал разрыва
И не видел той вспышки, —
Точно в пропасть с обрыва —
И ни дна, ни покрышки.

Убитый в бою Теркин является на тот свет. Там чисто, похоже на метро. Комендант приказывает Теркину оформляться. Учетный стол, стол проверки, кромешный стол. У Теркина требуют аттестат, требуют фотокарточку, справку от врача. Теркин проходит медсанобработку. Всюду указатели, надписи, таблицы. Жалоб тут не принимают. Редактор «Гробгазеты» не хочет даже слушать Теркина. Коек не хватает, пить не дают…

Теркин встречает фронтового товарища. Но тот как будто не рад встрече. Он объясняет Теркину: иных миров два — наш и буржуазный. И наш тот свет — «лучший и передовой».

В жанрово-тематическом плане — это лирико-философское раздумье, «дорожный дневник», с ослабленной сюжетностью. Действующие лица поэмы — необъятная Советская страна, её люди, стремительный разворот их дел и свершений. Текст поэмы содержит шутливое признание автора — пассажира поезда «Москва—Владивосток». Три дали прозревает художник: неоглядность географических просторов России; историческую даль как преемственность поколений и осознание неразрывной связи времен и судеб, наконец, бездонность нравственных запасников души лирического героя.

В пехотной роте — новый парень, Василий Тёркин. Он воюет уже второй раз на своём веку (первая война — финская). Василий за словом в карман не лезет, едок хороший. В общем, «парень хоть куда».

В финикийском городе Сидоне автор встречает молодого человека который рассказывает ему необычную историю своей любви.

Уроженец Тира юноша Клитофонт уже готовился к женитьбе на Кадлигоне — дочери своего же отца от второго брака. Но вот из города Византии приплывает его дядя Сострат. И Клитофонт влюбляетя в его дочь — прекрасную Левкиппу. Чувство это вскоре становится взаимным.

Господь Вседержитель со своего небесного престола обратил всевидящий взор на Сирию, где станом стояло крестоносное воинство. Уже шестой год воины Христовы ратоборствовали на Востоке, многие города и царства покорились им, но Святой Град Иерусалим все еще пребывал оплотом неверных. Читая в человеческих сердцах как в раскрытой книге, Он узрел, что из множества славных вождей лишь великий Готфрид Бульонский в полной мере достоин повести крестоносцев на священный подвиг освобождения Гроба Господня. Архангел Гавриил понес Готфриду эту весть, и тот благоговейно принял Божию волю.